* 2005 *
2008 --

[ advertising space : webmaster ]

"Итак, настоящий, единственный герой Чехова — это безнадежный человек." Shestov [ Shestov, existentialist, knows it! ]

Chekhov-3-Sisters
Chekhov - Love Letters

I promice myself that Oedipus is the last show to keep my production notes online -- don't expect much from "Mini-Chekhov" on my webpages.

Chekhov-Olga
THE TALES OF CHEKHOV, VOLUME 9 (read his short-story while working on the show) *

Chekhov bio *

'... "Мне кажется, - говорит Маша в "Трех сестрах" (и едва ли ее устами не говорит здесь сам Чехов), - человек должен быть верующим, или должен искать веры, иначе жизнь его пуста, пуста... Жить и не знать, для чего журавли летят, для чего дети родятся, для чего звезды на небе... Или знать, для чего живешь, или все пустяки, трын-трава". Почти дословно повторяя Достоевского, Чехов говорит как-то, в одном из маленьких и ранних рассказов ("На пути"), про русскую интеллигенцию: "Я так понимаю, что вера есть способность духа. Она все равно что талант, с нею надо родиться. Насколько я могу судить по себе, по тем людям, которых видал на своем веку, по всему тому, что творилось вокруг, эта способность присуща русским людям в высочайшей степени. Русская жизнь представляет из себя непрерывный ряд верований и увлечений, а неверия и отрицания она еще, ежели желаете знать, и не нюхала. Если русский человек не верит в Бога, то это значит, что он верует во что-нибудь другое".' S. Bulgakov on Chekhov

Trofimov (Cherry Orchard): " - Подумайте, Аня, ваш дед, прадед и все ваши предки были крепостники, владевшие живыми душами, и неужели с каждой вишни в саду, с каждого листка, с каждого ствола не глядят на вас человеческие существа, неужели вы не слышите голосов... О! Это ужасно! сад ваш страшен, и когда вечером или ночью проходишь по саду, то старая кора на деревьях отсвечивает тускло и, кажется, вишневые деревья видят во сне то, что было сто, двести лет назад, и тяжелые видения томят их... Чтобы начать жить в настоящем, надо сначала искупить наше прошлое, покончить с ним, а искупить его можно только страданием, только необычайным, непрерывным трудом". Да, только страданием, только необычайным, непрерывным трудом!
[ "American" Credo? Not much about the slavery in Russian Lit., even Chekhov, the grandson of a slave, left little on the subject, comparing to US debates on the topic! ]

Method Acting index * 200X * Film Dir * Books * Theatre w/Anatoly * SHOWs * Script Analysis * Acting * Directing * Russian-American Theatre (RAT) * My Russian Plays * BioMechanics * Classes Dir * VIRTUAL THEATRE *

LETTERS

"I stick my finger into existence - it smells of nothing. Where am I? What is this thing called the world? Who is it that has lured me into the thing, and now leaves me here? Who am I? How did I come into the world? Why was I not consulted?" (Sшren Kierkegaard 1813-1855)
Chekhov
http://shestov.by.ru/links.html

Death: "The pathos of the fear of death is the greatest known to man. It is hard even to imagine how trivial life would become if it had not been given to man to have a foreboding of his inevitable death and to be terrified of it. For everything that has been created of the best, the strongest, the most significant and profound of all human endeavor. . . has had as its source reflections about death and fear of it." (Lev Shestov - 1938)

In The Death of Ivan Ilyich, Lev Tolstoy (1828-1910) writes about a man facing the void of death:

"He cried about his helplessness, about his terrible loneliness, about the cruelty of people, about the cruelty of God, about the absence of God.

'Why hast Thou done all this? Why hast Thou brought me to this? Why dost Thou torture me so? For what?'"

In The Death of Ivan Ilyich, the main character, under the immense pressure of his impending death, begins to see his life for the first time in its true light:
"'What if my life, my entire conscious life, simply was not the real thing?'

It occurred to him that what had seemed utterly inconceivable before - that he had not lived the kind of life he should have - might in fact be true. It occurred to him that those scarcely perceptible impulses of his to protest what people of high rank considered good impulses which he had always suppressed, might have been precisely what mattered, and all the rest had not been the real thing."

Rainer Marie Rilke (1875-1926) wrote:
"Is it possible that, in spite of invention and progress, in spite of culture, religion and wisdom, one has remained at the surface of life? Is it possible that even this surface, which at least has been something, has been covered with an incredibly dull material till it looks like salon furniture during the summer vacation? . . .
Is it possible that there are people who say 'God' and suppose that this is something one can have in common? . . ."
(from "The Notes of Malte Laurdis Brigg")
This is, actually, what Nietzsche was trying to convey in the story from his book The Joyful Wisdom, where he announced that "God is dead":

"We have killed him - you and I! We are all his murderers . . . Whither are we moving now? . . . Do we not now wander through an endless nothingness? Does not empty space breathe upon us? Has it not become colder? Does not night come on continually, darker and darker?" Reminiscences of Leo Tolstoy
by Maxim Gorky

(c) "Reminiscences of Leo Nikolaevich Tolstoy", authorized translation from the Russian by S. S. Koteliansky and Leonard Woolf, B. W. Huebsch, 1920

Excerpts, pages 45-48. Full text at Electronic Text Center, University of Virginia Library


   [ ... ] All his life he feared and hated death, all his life there throbbed in his soul the "Arsamaxian terror" -- must he die? The whole world, all the earth looks towards him; from China, India, America, from everywhere living, throbbing threads stretch out to him; his soul is for all and forever. Why should not nature make an exception to her law, give to one man physical immortality? Why not? He is certainly too rational and sensible to believe in miracles, but on the other hand he is a bogatyr, an explorer; and, like a young recruit, wild and headstrong from fear, and despair in fact, of the unknown barrack. I remember, in Gaspra he read Leo Shestov's book "Good and Evil in the Teaching of Nietzsche and Tolstoy," and, when Anton Tchekhov remarked that he did not like the book, Tolstoy said: "I thought it amusing. It's written swaggeringly, but it's all right and interesting. I'm sure I like cynics when they are sincere." Then he said: "Truth is not wanted; quite true, what should he want truth for? For he will die all the same."

    And evidently seeing that his words had not been understood, he added with a quick smile:

    "If a man has learnt to think, no matter what he may think about, he is always thinking of his own death. All philosophers were like that. And what truths can there be, if there is death?"

    He went on to say that truth is the same for all -- love of God. But on this subject he spoke coldly and wearily. After lunch on the terrace he took up Shestov's book again and finding the passage: "Tolstoy, Dostoievsky, Nietzsche could not live without an answer to their questions, and for them any answer was better than none," he laughed and said:

    "What a daring coiffeur, he says straight out that I deceived myself, and that means that I deceived others too. That is the obvious conclusion . . ."

    "Why coiffeur?" asked Suler.

    "Well," he answered thoughtfully, "it just came into my mind that he is fashionable, chic, and I remembered the coiffeur from Moscow at a wedding of his peasant uncle in the village. He has the finest manners and he dances fashionably, and so he despises every one."

    I repeat this conversation, I think, almost literally; it is most memorable for me, and I even wrote it down at the time, as I did many other things which struck me. Sulerzhizky and I wrote down many things which Tolstoy said, but Suler lost his notes when he came to me at Arsamas; he was habitually careless and although he loved Leo Nikolaevich like a woman, he behaved towards him rather strangely, almost like a superior. I have also mislaid my notes somewhere and can not find them; some one in Russia must have got them. I watched Tolstoy very attentively, because I was looking for -- I am still looking for and will until my death -- a man with an active and a living faith. And also because once Anton Tchekhov, speaking of our lack of culture, complained:

    "Goethe's words were all recorded, but Tolstoy's thoughts are being lost in the air. That, my dear fellow, is intolerably Russian. After his death they will all bestir themselves, will begin to write reminiscences, and will lie."

    But to return to Shestov. "It is impossible," he says, "to live looking at horrible ghosts, but how does he know whether it's horrible or not? If he knew, if he saw ghosts, he would not write this nonsense, but would do something serious, what Buddha did all his life."

[ ]

    Someone remarked that Shestov was a Jew.

    "Hardly," said Leo Nikolaevich doubtfully. "No, he is not like a Jew; there are no disbelieving Jews, you can't name one . . . no."

    It seemed sometimes as though this old sorcerer were playing with death, coquetting with her, trying somehow to deceive her, saying: "I am not afraid of thee, I love thee, I long for thee," and at the same time, peering at death with his keen little eyes: "What art thou like? What follows thee hereafter? Wilt thou destroy me altogether, or will something in me go on living?" [ ... ]


Berdiaev on Shestov

Творчество из ничего Creation from the Void (Anton Chekhov)

Chekhov05 "Чехов умер — теперь можно о нем свободно говорить..." [ who? ]

Чехов был певцом безнадежности.

“С совершившимся фактом мириться нельзя, не мириться тоже нельзя, а середины нет”. “Действовать” при таких условиях невозможно, стало быть, остается “упасть на пол, кричать и биться головой об пол”. < Chekhov >

“Самое лучшее и святое право королей, — говорит он, — это право помилования. И я всегда чувствовал себя королем, был снисходителен, охотно прощал всех направо и налево... Но теперь я уже не король. Во мне происходит нечто такое, что прилично только рабам: в голове моей день и ночь бродят злые мысли, а в душе свили себе гнездо чувства, каких я не знал раньше. Я и ненавижу, и презираю, и негодую, и возмущаюсь, и боюсь. Я стал не в меру строг, требователен, раздражителен, нелюбезен, подозрителен... Что это значит? Если новые мысли и новые чувства произошли от перемены убеждений, то откуда могла взяться такая перемена? Разве мир стал хуже, а я лучше, или раньше я был слеп и равнодушен? Если же эта перемена произошла от общего упадка физических и умственных сил — я ведь болен и каждый день теряю в весе, то положение мое жалко: значит, мои новые мысли ненормальны, нездоровы, я должен стыдиться их и считать ничтожными”... (Boring Story)

Death -- Чехов понимает это: “Во всех мыслях, чувствах и понятиях, какие я составляю обо всем, — рассказывает он, — нет чего-то общего, что связало бы все в одно целое. Каждое чувство и каждая мысль живут во мне особняком, и во всех моих суждениях о науке, литературе, учениках, даже во всех картинах, которые рисует мое воображение, даже самый искусный аналитик не найдет того, что называется общей идеей, богом живого человека. А раз нет этого, значит нет ничего. При такой бедности достаточно было серьезного недуга, страха смерти, влияния обстоятельств и людей, чтобы все, что я прежде считал своим мировоззрением и в чем видел смысл и радость своей жизни перевернулось вверх дном и разлетелось в клочья”.

“Мне отлично известно, что проживу я еще не больше полугода; казалось бы, меня теперь должны бы больше всего занимать вопросы о загробных потемках и о тех видениях, которые посетят мой замогильный сон. Но почему-то душа моя не хочет знать этих вопросов, хотя ум сознает всю их важность”. (Ivanov)

монолог Тригорина: “... давайте говорить... Будем говорить о моей прекрасной жизни... Ну-с, с чего начать? (подумав немного). Бывают насильственные представления, когда человек день и ночь думает, например, все о луне, и у меня есть такая своя луна. День и ночь одолевает меня одна неотвязчивая мысль: я должен писать, я должен писать, я должен. Едва кончил повесть, как уже почему-то должен писать другую, потом третью, после третьей четвертую. Пишу непрерывно, как на перекладных, и иначе не могу. Что же тут прекрасного и светлого, я вас спрашиваю? О, что это за дикая жизнь! Вот я с вами, я волнуюсь, а между тем каждое мгновение помню, что меня ждет неоконченная повесть. Вижу вот облако, похожее на рояль. Пахнет гелиотропом. Скорей мотаю на ус: приторный запах, вдовий цвет, упомянуть при описании летнего вечера. Ловлю себя и вас на каждой фразе, на каждом слове и спешу скорее запереть все эти фразы и слова в свою литературную кладовую: авось пригодится! Когда кончаю работу, бегу в театр или удить рыбу; тут бы и отдохнуть, забыться — ан нет: в голове уже ворочается тяжелое, чугунное ядро — новый сюжет, и уже тянет к столу, и надо спешить писать и опять писать. И так всегда, всегда и нет мне покоя от самого себя и я чувствую, что съедаю собственную жизнь, что для меда, который я отдаю кому-то, я обираю пыль с лучших своих цветов, рву самые цветы и топчу их корни. Разве я не сумасшедший? Разве мои близкие и знакомые держат себя со мной, как со здоровым? “Что пишите? Чем нас подарите?” Одно и то же, одно и то же, и мне кажется, что это внимание знакомых, похвалы, восхищение, все это обман, меня обкрадывают, как больного, и я иногда боюсь, что вот-вот подкрадутся ко мне, схватят и повезут, как Поприщина, в сумасшедший дом”.

Chekhov Where and when do the characters speak about Chekhov? "Sisx Characters" -- his contemporaries, who he made into caricatures; now they write their memories about the writer.

Man (husband) and woman (wife) -- types.

Family

bio (Chekhov on himself)

http://www.vehi.net/shestov/chehov.html

Death Latrec Four fraces: before the first (Bear), how Anton and Olga romance began. Next -- Marriage Proposal, but before the letters by Chekhov, when he hesitates (2) -- and Chekhov's monologue (3) before the end of act one "Love"...

Act two (Marriage) opens with Chekhov's writings on marriage (4), following by the Wedding. 5 -- Chekhov's short family life (Olga). Last one-act is Tobacco (Chekhov plays the character), 6 -- Chekhov is dying.

must be last comedy edisode after his death (Fellini-like ending).
penn-polka.mid

Google
  Web vtheatre.net   
©2005 filmplus.org *
3sisters
See who's visiting this page. @2002-2004 vtheatre.net * Get Site Info http://etext.library.adelaide.edu.au/c/chekhov/anton/c51lt/index.html -- letters *

Film-North * Anatoly Antohin
© 2005 by vtheatre.net. Permission to link to this site is granted. books.google.com + scholar.google.com